В начале карьеры врача, когда он только привыкает к суете больничных коридоров, бесконечным дням и ночам, которые сливаются друг с другом, наступает момент, демонстрирующий важность его работы. Это момент, когда он впервые спасает жизнь.
Начинающий врач еще не закален чередой критических ситуаций, когда на кону стоит жизнь человека. Недостаток опыта молодого специалиста отчасти компенсируется его энтузиазмом, настороженностью и внимательностью к каждому пациенту. Однако, впервые столкнувшись с неотложным клиническим случаем, врачу предстоит взять на себя ответственность и принять непростое решение всего за долю секунды.
При выборе тактики ведения пациента молодой специалист может полагаться только на свой совсем небольшой опыт и интуицию. Однако порой этого достаточно. В статье — показательные истории коллег.
Когда подработки в студенчестве чуть не сыграли злую шутку
История Фетисова Александра Евгеньевича, анестезиолога-реаниматолога.
Позади 6 лет университета, 6 месяцев интернатуры, 1 месяц работы в Мезенской ЦРБ Архангельска. Я был «земским врачом». Началась очередная «вахта». Глубокой и оживленной рекой неслись очередные 14 суток.
И вот уже ночь. Тишину отделения разрезал телефонный звонок. Я отложил листы наблюдений за больными детьми. Поднял телефонную трубку. На отдаленном ФАПе женщина будет рожать. Срок ранний, 30 недель, двойня. Младенцам не выжить там.
«Буханка» нашей скорой провалится под лёд 50/50. Широкая речка Мезень уже подтаивает. Ехать нужно сейчас. Волевое решение принято. Из ФАПа женщину везут на местной «буханке». Мы с акушеркой выехали на своей навстречу. Так сэкономим время. Встретились посреди реки. Лед «мягчал» под ногами. Расстояние между «буханками» 20 метров. Берем под руки «пузатика» и ведем к нам в карету. Поехали!
Первой родилась девочка, принял, оформил назначения. Парня нет… Ручное выделение, 4 прием Леопольда впервые в моем исполнении оказался эффективным для родовспоможения. Акушерская наука трепетала и перед появляющейся жизнью, и перед рождающимся во мне врачом.
Малыш появился на свет глубокой ночью. Я обеспечил дыхание, ввел куросурф, назначил анализы и питание. Еще до получения анализов, назначил глюкозу и кальция глюконат. У ребенка быстро развились судороги. Таких я не видел больше никогда. Весь кювез заполняли амплитудные судороги рук и ног ребенка, напоминало фильм ужасов про «Чужого». Низкий сахар и предельно низкий кальций в анализах объяснили происходящее, но позже.
Я впервые столкнулся с острейшим дефицитом знаний, особенно по интенсивной терапии и реанимации. Советы по телефону от наставника, знакомых реаниматологов, интенсивный лечебный процесс. Я никогда раньше не смотрел на уровень заряда батареи на телефоне, как тогда. Я вызвал «на себя» неонатальную реанимацию и, пока ждал 7 часов вертолета, я лечил, спасал ребенка от инвалидности или смерти, а себя — от врачебного выгорания еще до входа в профессию. Читал, проклинал себя за невнимательное изучение уроков по физиологии и патофизитологии новорожденных, за трату времени на подработки медбратом. Пришло время отвечать, за всё придет время отвечать. А ребенок ни при чем. И я обязан его спасти. Меня не смущал его врожденный сифилис, меня смущал уровень моей подготовки к данной ситуации.
Тогда я занимался только младенцем, отлучался в стационар или поликлинику, а в голове «что я еще не предусмотрел, как еще помочь». На мне так же оставались стационар, роддом, скорая, поликлиника. Поток скорой помощи я отменил, сказал «дергать» лишь по реальной «экстренке», распорядился водителям доставлять детей с мамами из дома прямо на отдельный прием в поликлинику, где уже сортировал пациентов: госпитализация или лечение на дому.
Ребенка забрали в стабильно тяжелом состоянии. По возвращении в Архангельск, я нашел и курировал ребенка как врач-интерн в областной детской больнице. Тогда я был старше Олега на 23 года. Но именно он преподал мне важнейший урок моей профессиональной жизни. А в зеркале я впервые увидел на своей голове седую прядь.
Прошло больше 17 лет. За эти годы я узнавал «всё и сразу», когда возникал вопрос без ответа, мозг уже не мог заставить меня что-то отложить на потом. За годы практики я освоил ремесло реаниматолога-анестезиолога, получил государственные грамоты и по педиатрии, и по реаниматологии. Тогда, в Мезенской ЦРБ, я открыл в себе и образ врача, и талант управлять процессами, организовывать пространство, с людьми, их мыслями, ценностями и целями, направлять мощности больницы во благо тяжело больных.
Сейчас мне 40. Я ощущаю и слышу себя как врача. Молодого врача, стремящегося всем помочь, но уже с опытом, знанием системы, знанием жизни. Сегодня я консультирую самые непростые случаи в собственной медицинской службе. Я созрел и как руководитель.
Когда страшно и пациенту, и врачу
В какой-то момент хирург перестает считать количество выполненных вмешательств. И имён становится столько, что когда тебе говорят «помните, в таком-то году вы прооперировали моего сына/мужа/первую любовь/десятую любовь/главного по подъезду, спасибо вам большое», то улыбаешься и киваешь, но с пол-оборота вспомнить уже затруднительно. Вообще у врачей есть профдеформация. Я могу не помнить человека в лицо, зато когда он садится в кресло и заглядываю ему в нос, то сразу понимаю «О, Геннадий Степанович, что ж вы сразу не сказали, конечно, я вас помню».
Но уверен, если спросить хирурга о его первой операции, он обязательно расскажет все в мельчайших подробностях.
О своей первой операции рассказал ЛОР Айларов Анатолий Казбекович. В первый год практики он работал в Боткинской больнице. Днём работал в стационаре, вел экстренных пациентов и ассистировал старшему врачу на плановых операциях. А вечером уходил работать в приёмное отделение. Кладезь мудрости, опыта и осознания, что Москва это не только Красная площадь и Парк Горького, есть и менее привлекательные места, после которых люди попадают к нам.
Бывают дни, когда всё тихо и ты даже можешь позволить себе поспать. А бывает вечер пятницы — время, когда надо принять пациента, госпитализировать или дать рекомендации, оформить документацию и постараться самому где-нибудь не слечь.
Его звали Михаил. Мужчина средних лет. Тихо, мирно выпивали с соседом, вели светскую беседу. Однако один из аргументов Михаила оппоненту показался спорным. И единственно верным решением было принято организовать из бутылки "розочку", и дать Михаилу понять, что он не прав. И желательно дать понять несколько раз этой "розочкой" по носу.
Михаил закрепил всё, что мог на пластыри и пришёл ко мне, надеясь, что я эти пластыри закреплю профессиональнее. Но я не смог его обрадовать. Нос нужно было собирать по частям и сшивать чем-то более надёжным. Михаилу идея не понравилась. А когда оказалось, что шить мы будем под местной анестезией, он решил что и дома с пластырями было неплохо. Но самолёты задом не летают, а с порванными носами из приемника не отпускают. И вот мы оказались в экстренной операционной.
Лёжа на столе, Михаил причитал:
- Доктор, я вас боюсь. Я в вас верю, но я вас боюсь, у меня такое в первый раз.
- Не переживайте, у меня тоже, - подумал я, но вслух решил пациента всё-таки не расстраивать.
Всё прошло хорошо. Но был один нюанс. Несмотря на то, что руки были тверды, работали они медленно. А операционная на всё приёмное отделение была одна. Поэтому каждую минуту заходила медсестра и говорила, что за дверью в очере...
